Этот рассказ озвучен мной в видео, текст ниже:

Ссылка на видео: https://youtu.be/mVVddJLm75w

* * *

К полудню из Левого Чингарока прибежали табунные лошади, искусанные и оглушенные оводами, и ошалело полезли в дым бутовых костров. На галечном отвале шахты «Сухой» у возчика-подростка Кипри Булыгина молодая кобыла, в кровь иссеченная паутами, одурев от боли, начала отчаянно метаться.

Замаявшийся Кипря, потеряв терпение, ударил ее по голове и вдруг с истерическим, визгливым плачем стал бить ее по глазам, по нежным подушкам губ. Кобыла тряхнула головой, вырвалась от Кипри и, всхрапнув, вылезая из хомута, попятилась к краю отвала.

— Тпру-у! — закричал Кипря, цепляясь, за удила.

Но от этого крика лошадь, задирая голову под дугу, испуганно шарахнулась в сторону, таратайка сорвалась с кромки отвала, загремела посыпавшаяся галька, и кобыла, увлекаемая обрушившимся бортом отвала, с пятисаженной высоты поползла вниз, к черемуховому кустарнику.

Перепуганный парнишка, исцарапав руки и коленки, едва выбрался.

На помощь кинулись старатели. Забойщик Чи-Фу, бросив сломанную тачку, с которой он только что поднялся из шахты, прыгнул с отвала и вместе с загремевшей галькой скатился к лошади.

Опрокинув таратайку, он высыпал гальку, крикнул на лошадь и в тот же момент почувствовал, как, глухо зашумев, под ногами у него осела земля, втягивая его в воронку провала.

От страшной догадки у Чи-Фу вовсе свело раскосые глаза. Он рванулся вперед, но было уже поздно: ноги засосало в землю, осыпающаяся с отвала галька ударила Чи-Фу под коленки, и он опрокинулся на спину. Сбоку, обрывая корни, тихо валился на него куст черемухи. С отвала из-под сгрудившихся старателей оборвался борт и с грохотом посыпался вниз, на Чи-Фу.

— Воронка! — в ужасе крикнул майданщик Матвей Сверкунов.

Старатели, подминая друг друга, кинулись с отвала обратно, к бутаре.

С бутары бежали навстречу старателям промывальщицы. От раскомандировочной избушки прибежал старшинка Зверев.

— Воронка! — крикнул ему Сверкунов, в страхе хватаясь за свою тощую мочального цвета бороденку. — Саньку в шахту утянуло! Весь отвал пошел!

— Какого Саньку?

— Ну, этого... Чи-Фу!

Старшинка Зверев побежал на отвал, на кромке его споткнулся о камень и отпрянул назад.

— Веревку! Живо! — властно крикнул он.

К старшинке бежали с лопатами, кайлами и веревкой. Зверев выхватил у старателя вожжи, кинулся к краю отвала, но не добежал.

— Давай кто полегче! Бросишь туда конец!

Но «легких» не нашлось: старатели пятились от Зверева назад, к бутаре.

— Надо оттудова, от речки! — крикнул Матвей. Все побежали за отвал.

Чи-Фу, оскалив зубы, хватался за гальку, за землю, рвался вперед. Но когда он выдергивал одну ногу, другую у него засыпало выше колена. Куст черемухи пригибался к старателю все ниже. Чи-Фу с ужасом смотрел на него, ожидая, что черемуха, как сетью, запутает его, и тогда земля, проваливающаяся в воронку, в несколько секунд засыплет его с головою, изжует и размолотым выплюнет в подземелье, в отработанный полигон шахты.

Старатели, столпившиеся далеко от воронки, видели только голову Чи-Фу и в беспомощности, потерянно метались на месте.

Зверев, выйдя вперед, бросил веревку к Чи-Фу. Конец ее хлестнул Чи-Фу по спине и вылетел обратно, за куст черемухи. В ту же секунду по ногам Чи-Фу ударила отвалившаяся дерновая кромка воронки и крепко прищемила его.

— Пропал... Эх, пропал! — в отчаянии пробормотал Сверкунов.

— Ну-у, теперь ково уж тут, — дергая монгольский, жиденький, вислый ус, прогудел Илья Глотов. — В третьем годе на Козловском прииске этак же вот. Шел один старатель с работы мимо старой шахты. Вдруг ни с того ни с сего — б-бах! И...

Глотова толкнули в спину, и он перепуганно, цепко схватился за Сверкунова.

Мимо с двумя длинными слегами пробежал человек в кепке и новой брезентовой куртке и прыгнул в воронку.

Старатели, замолкнув, настороженно смотрели.

Прыгнувший в воронку повис на жердях, схватил Чи-Фу за плечи, приподнял его и, перехватив под руку, потянул вверх. Чи-Фу вцепился в брезентовую куртку, выдергивая придавленные ноги, сталкивая тяжелую краюху дерна, и она поползла в прорву, увлекая за собой обоих людей.

Чи-Фу выпустил спецовку товарища и крикнул:

— Уходи! Уходи!...

Человек в брезентовой куртке вскочил, схватился за вторую жердь, подтянулся и страшным усилием вырвал Чи-Фу из шевелящейся земли.

— Веревку! — хрипло приказал он, снова сползая с жердью в воронку.

— Усольцев! — изумленно воскликнул Сверкунов. — Это ведь Усольцев!

Зверев сунул Сверкунову конец веревки и, перебирая ее, побежал к воронке.

Усольцев схватил брошенный Зверевым конец, накинул готовую петлю на Чи-Фу и поспешно полез по жерди вверх. Но корень черемухового куста, зацепившийся за куртку, проваливаясь в землю, сорвал Усольцева с жерди и медленно поволок в воронку.

Чи-Фу выползал из ямы, держась за вытягиваемую старателями веревку. Усольцев, обрывая пуговицы, сбросил с себя куртку и схватился за ноги Чи-Фу. Черемуху вместе с курткой утащило в воронку.

Чи-Фу и Усольцева старатели проволокли по траве до самой речки. Чи-Фу дрожащими руками ощупывал босые, до крови исцарапанные ноги.

— Целы? — спросил Матвей Сверкунов.

Чи-Фу медленно повел налитыми кровью глазами, закрыл их и молча лег. Старатели молча окружили его.

На шахте давно уже непрерывно звякал подъемный сигнал. Усольцев, стряхивая с себя песок, спросил:

— Кто с приемки?.. Не слышите?..

Часть старателей пошла к шахте.

— Старшинка! — позвал Усольцев, оглядывая старателей.

Зверев бросил вожжи, выступил вперед.

— Сапоги ему дай...

Зверев молча подсел к Чи-Фу, сдернул с себя сапоги и подал. Чи-Фу принялся осторожно обвертывать ногу портянкой.

А у галечного люка бутары Кипря Булыгин, веткой отгоняя от кобылицы назойливых паутов, безмолвно плакал. Усольцев, тронув его за плечо, тихо спросил:

— Испугался?

Кипря поднял мокрое, красное лицо, робко взглянул на Усольцева и, всхлипывая, заикаясь, протянул:

— И-испу-гался...

Прииск назывался Мунга, по-русски — Деньги. Имел он более чем столетнюю тяжелую историю, как все старые прииски юго-восточной части Забайкалья. Он то возникал, отстраивался, становился кипучим и шумным, то вдруг затихал, строения его разрушались, а пустоши поселка и отвалы промытых песков и гальки зарастали иван-чаем, нарядным багулом и густой порослью лиственницы. Прииск рождался, жил и умирал по особым, жестоким законам таежных гор и капризам золотых лихорадок.

В 1928 году, после продолжительного затишья, здесь опять невесть откуда появились люди, привлеченные слухами об открытых в Мунге новых россыпях золота. Они вырубили тайгу, тут же кое-как соорудили жилища — и вот снова возник поселок.

Парторг Усольцев приехал в Мунгу 8 июня 1934 года. Он жил здесь уже пятые сутки, с упрямой настойчивостью изучал обстановку, но каждый день встречал его новыми сюрпризами.

Со старательской шахты «Сухой» он вернулся в свою маленькую квартиру-избушку, стащил с себя гимнастерку. Левый рукав был оторван по шву, вся грудь, начиная от воротника со следами недавно споротых петлиц, выпачкана глиною и зеленью сочной травы. Усольцев достал из бокового кармана партбилет, смятое московское командировочное удостоверение и тщательно разгладил документы.

Все еще свирепо колотилось сердце, исцарапанные руки горели, пальцы мелко подрагивали. Усольцев обтер руки и лицо платком и почувствовал саднившую, как от крапивного ожога, боль на левом виске.

Заглянув в дорожное зеркальце, чтобы заклеить ссадину папиросной бумажкой, он увидел напряженно-злые коричневые глаза; правая, широкая — расплющенная кисточкой — бровь поднялась и в остром изломе трепетно дрожала; челюсти стиснуты, и крупные — в орех — желваки поднялись на смуглых щеках до мочек ушей. Усольцеву стало смешно.

— Что, брат? — вслух сказал он, насмешливо оглядывая себя в зеркало. — Испугался?

Он привел себя в порядок, надел френч и направился в поселок.

Поселок таежных старателей не похож был ни на одно село, ни на одну деревню, виданные до сих пор Усольцевым. Неряшливые избушки и балаганы, мазанки и крытые дерном шатры. Около избушек высокие пни, исщепленные на лучины. На огороженных пряслами дворах головешки свежезалитых костров. Поселок был без улиц и без переулков. По всему видно было, строился он спешно и легко, как стан кочевников.

На окраине, перед крутым спуском в широкую падь, изуродованную глубокими шрамами разрезов и обвалившихся ям, шурфов, дудок и выработанных шахт, Усольцев остановился, соображая, куда идти. Примерно в километре от него, по ту сторону пади, тяжелой громадой лежал берег.

Перед Усольцевым отчетливо, ясно встали причудливые очертания близко подступившего горизонта, угрюмые хребты, гололобые азиатские сопки.

Сибирь!..

Суровое горно-таежное Забайкалье...

Около кустарников, густо разросшихся на берегу мутно-желтой от приискового ила Мунги, Усольцев встретил Данилу Жмаева — коммуниста, забойщика старательской артели 14-й шахты. Это был высокий, атлетического сложения старатель. Он тащил из кустов с полвоза рубленной старателями ольхи.

— Здорово, Жмаев! — окликнул его Усольцев, сворачивая к нему. — Ты чего тут?

— Здравствуйте. Не подходи: тут шахта — сорваться можно.

— Где? — поспешно спросил Усольцев, отступая к дороге, оглядываясь кругом.

— А вот эта лужа-то. Это шахта затопленная.

Шагах в пяти от Усольцева светлела лужица, кругом заросшая осокой и молодым камышом, подернувшаяся от бережков зеленой плесенью.

— Это и есть шахта, — видя недоверчивый взгляд Усольцева, повторил Жмаев.

Он выбрал из хвороста длинную прямую вершинку и, осторожно подступив к луже, сильным взмахом, как дротик, бросил палку в воду. Палка булькнула и с вершиной глубоко ушла в воду.

— Это капкан! Что же ее не завалят? — спросил Усольцев.

— Огородить бы и то, — Жмаев махнул рукой. — А вот на прошлой неделе около «Сухой» шахты щаплыгинский жеребенок пасся. Подошел к такой же лужице попить, булькнул в нее, да только его и видели.

— Много их... таких?

— Луж-то? — Жмаев засмеялся, забрасывая лужу хворостом. — Вся Мунга ископана. И вверху, и внизу, до Унды.

— Ты сюда за этим и пришел? — помогая забрасывать, спросил Усольцев.

— Нет. Я на «Сухую», к Кешке Звереву. Трос хочу попросить у него.

— Ну, пойдем. Я туда же.

Жмаев поправил кучу хвороста, поставил в вершину ее сигнальную вешку и, путаясь в широких шароварах, догнал Усольцева около старых отвалов. Стараясь шагать в ногу с ним, спросил:

— Говорят, в воронку попал?

— Попал, — ответил Усольцев.

Жмаев снял брезентовую на вате шляпу, ладонью обтер белый лоб и привычным движением пальцев убрал с глаз черный вьющийся чуб. Сбоку глядя на Усольцева, он почувствовал в нем сильного и с уважением к этой силе сказал:

— Все-таки ты бы зря-то не прыгал в воронки-то. А то, знаешь... не долго ты у нас тут напрыгаешься.

— Я не зря прыгал.

— Ладно — вот так вышло. А то могло утянуть к черту в прорву.

— Ну, ты и сам прыгнул бы!

— Если дело верное — прыгнул бы, — согласился Жмаев. — А зря — нет, не полез бы.

— Вот ч-чудило! — Усольцев засмеялся, останавливаясь и оглядывая Данилу. — Ты что же, уселся бы там, на отвал, и стал думать: верное тут дело или нет?.. Так, что ли?

Жмаев опять снял шляпу и со лба до затылка провел по черной чубатой голове ладонью.

— А может, и... тоже бы прыгнул... Прыгнул бы! — решительно проговорил он.

Это отрывок из книги - «Старатели». Автор Василий Петрович ГАНИБЕСОВ.

ИСТОЧНИК

Советская проза.

Василий Петрович ГАНИБЕСОВ - русский, советский писатель, журналист, член Союза писателей СССР. Участник Великой Отечественной войны.

Погиб в 41 год 27 января 1943 г., в Нюрнбергском концлагере, Германия.

После войны, в 1948 году журнал «Октябрь» опубликовал его роман «Старатели».

Имя В. П. Ганибесова запечатлено на мемориальной доске погибших в годы Великой Отечественной войны писателей ленинградского Дома писателей.

В 1982 году на доме № 52 по улице Больничной г. Миасса открыта мемориальная доска писателю.

* * *

На этом всё, всего хорошего, канал Веб Рассказ, Юрий Шатохин, Новосибирск.

До свидания.