Четвёртая часть заключительная.

Предыдущие части в плейлисте Вещий календарь сибирских пророков Колодар

* * *

Эта тема озвучена мной в видео, текст ниже:

Ссылка на видео: https://youtu.be/xRxKJ28jJfU

* * *

Якутского воеводу светлейший поджидал с зимы, когда хворь еще не проявлялась, однако тот, верно прослыша, что по весне фаворит императрицы снисходительнее бывает, подзадержался, объясняя сие тем, что угодил в распутицу, и прибыл в самый неподходящий час и день месяца апреля Страстной недели: болезнь и для самого Меншикова неожиданно поднимала в душе чувства простые, по-отечески добрые, кои заметно теснили все иные.

Он становился участливым, сострадательным и богобоязненным, что никак не сочеталось с его рангом и положением; возникало навязчивое желание покаяться, будто исподволь он к смерти готовился и мыслил об искуплении грехов, припоминая многие дела свои и назначая им новую цену.

Сие состояние его было подобно мороку либо очумлению, когда вроде бы знаешь, что эдак поступать не следует, а все одно творишь, и сладить с собою неможно. Именно по сей причине он и ненавидел свое болезненное состояние, ибо, выздоравливая впоследствии, жалел о слабости и делался от сего без меры жестким, словно наверстывая упущенное.

Попади воевода к нему в такое время — гнить бы ему в казематах и на дыбе висеть, А тут даже на опоздание светлейший не разозлился и посетовал, что казна пуста и не на что строить мосты и переправы, без коих Петербург на всю весну бывал отрезанным от всей России.

Должно быть, воевода заранее изготовился к самому худшему и, услыша сие, обескуражился, думая, что доброта всемогущего Меншикова—не что иное, как усыпляющая хитрость, и строгий спрос еще впереди.

Ответ держать воеводе было за что: по причине затяжной распри ясачных народцев ясака собрано было в три раза менее, чем обыкновенно, а переправлено в стольный град и Архангельск по зимнему пути и того меньше. А жиру тюленьего и бивня моржового вообще не поставлено, поскольку хоть и бьют морского зверя, да вывезти его нечем, оленьи люди перекочевали с наезженных путей далеко в тундру, стада перегнали, стойбища свои и промыслы побросали, а когда возвратятся, неведомо…

Светлейший слушал воеводу и сам, от боли страдая, раскаивался, что, опасаясь за положение свое, затеял междуусобицу. Пусть бы Головин добыл и привез календарь югагирский, и пусть бы императрица узнала, сколько времени ей править осталось и кого след на свое место посадить. Да пусть бы цесаревич сел на трон, а его в опалу услал. Чего ради испытывать страсти эдакие и бремя власти непосильное нести, когда нутро болит и адский пламень по нему разливается?

Он кое-как превозмог себя и спросил о том, о чем заботился более всего:

— Завершил ли ты распрю ясачных инородцев?

— Точно так, ваше высокопревосходительство! — приободрился воевода. — Казачьи отряды по ленским, янским и индигирским землицам разослал, как вы велели. И весь род князя югагирского, Распуты, извел. Ныне некому стало мести кровные чинить, и усмирились туземцы. Зимою еще постреливали друг в друга, а ныне же и порох весь вышел. Бывает, сойдутся, потаскают друг друга за волосья, да и расходятся.

— Вот и слава тебе, Господи… А сыскали ли календарь, писанный чувонским письмом, который югагиры именуют «вещая книга»?

Якутский правитель дух перевел и, отваги набравшись, молвил:

— Не сыскали, ваше высокопревосходительство, ибо книга сия не суща. Равно как и письмо чувонское, коего у югагиров отродясь не было.

У светлейшего на минуту даже нутро остыло от жара и морок отступил.

— Потрудись-ка разъяснить, милейший, как так — не суща?

Медный звон голоса его оглушил воеводу, но присутствия духа он не утратил.

— То, что чувонцы книгою называют, не есть книга бумажная и с переплетом, подобно псалтыри либо иному требнику. И даже не свиток сие, не листья, кои возможно в руки взять и прочесть.

— А что же есть?

— Узорочье несуразное, в тундре камнями выложенное. И читают его не глазами, а ногами, ходя вдоль каменьев оных многие версты, да на звезды али на солнце поглядывая. Зимою так и вовсе ничего не видать, ибо снегом все укрыто, да и ночь там долгая, так они наугад прочитывать умудряются. И называют они сию нелепицу Колодар — календарь по-нашему.

Охваченный мороком и обескураженный, светлейший князь долго сидел в мерзком отупении, испытывая одновременно и покой, и ребячье неистовое чувство, будто его обманули. Воевода же, верно, подумал, что отвечал невразумительно, и посему постарался исправиться.

— Перед казнью все сродники Распуты по указу вашему пыткам подвергались лютым, — доложил он. — Удавкою, каленым железом и дроблением перстов. Однако же все показывали, мол, камнями их книги писаны, ногами читаемы. И нигде чувонцы их не скрывают, не утаивают, всякий может увидеть, поелику они и в тундре голой, и в лесах всегда открыты оку. И места указывали с охотой. Да кроме них, никто прочесть не в силах!

— Сам-то ты зрел сии книги? — недоверие испытывая, спросил светлейший.

— Допрежь всякий раз зрел, как в тундрах ездил, — признался воевода. — Да и в ум не брал, на что великие и малые камни всюду расставлены? Думал, югагиры эдак промыслы свои отмечают, межи проводят или пути замечают, дабы не заплутать. У них ведь у каждого рода угодья свои и книга своя! И всем доступна, заходи и читай, коль сумеешь. Вся их сторона по Индигирке в каменьях, и где чья книга кончается и иная начинается, вовек не угадаешь.

Они оттого и в тундрах никогда не теряются, что по каменьям сим читают и в час всякий ведают, где пребывают ныне. Робята ихние с малых лет по ним ходят и посему к отрочеству зело обучены и что ни спроси — где какие страны и народы, куда реки текут и какие моря есть, все знают. Никогда в чужих землицах не бывали, далее стойбища своего не ходили, но всякую дорогу покажут, хоть в Персию, а хоть и в Европу. Еще про диковинные землицы и острова толкуют, коих и вовсе никто не видывал. А захворает тяжко какой чувонец, его на нарту кладут и по узорочью сему возят. Опосля он вскакивает и побежал — хоть бы что.

— Так уж и побежал? — вяло усомнился Меншиков, страдая от свирепой боли.

— Признаюсь, сам не зрел, — стал осторожничать воевода. — Со слов ясачных знаю. И еще сотник с янского острога заболел животом, желтый весь сделался и шибко маялся, помирал уж. Так югагиры пожалели его и мимо каменьев своих возили. Доныне здравствует, и рожа у него алая…

— Надобно бы немцев туда послать, — вслух произнес светлейший мысль тайную. — Пускай бы поглядели, правда хворь изгоняется, нет ли…

— Немцев там еще не бывало, — доложил воевода. — Но священников к югагирам часто проповедывать засылают. Они хоть и крещены еще иеромонахом Макарием, да древлее благочестие блюдут и от своей Чувы не отреклись. Так чувонские отроки в спор с попами вступают, де-мол, неверно вы толкуете Святое Писание, не так все было! И сказывают, как, да ересь несут… А грамоты нашей вовсе не ведают. Иной раз выходя на промысел, скоро по каменьям своим пробегут и домой вертаются. Пусту бысть, говорят, не станем и ноги бить. Или где добыча богатая есть, тоже сразу узнают, туда идут и добывают. Чудно…

Меншиков, забывшись, живот поджал, сморщился и спросил безнадежно:

— А нет ли там письма какого, буковок?

— Где, ваше высокопревосходительство?

— Да на сих каменьях?

— В том и суть — нету ни буковок, ни прочих знаков, — виновато проговорил воевода. — Булыги голые да замшелые, ничем не примечательные.

А никому из ясачных, окромя югагиров, прочесть те книги неспособно. По вашему указу я коряков пытал, долган, тунгусов. Саха на что уж мудрый народ, да и те ни бельмеса. Сказывают, когда в сии места пришли полтыщи лет тому, каменья уже давно стояли и в землю вросли. Ясачные их для нужды своей брали, а то ежели распря меж ними учиняется, вредили, и много каменьев повалили, в иное место стащили али вовсе в озерах утопили. И лунки от них скрыли. Так югагиры новые привезут и в точности на старое место поставят. Вот и прошлым детом, как свару затеяли, так давай сразу ихние книги зорить.

Поверье у них есть: покуда узорочья из каменьев в тундрах стоят, чувонцев не погубить…

А светлейший тем часом слушал огонь в нутре своем и думал, что провели чувонцы не только его, но и Брюса, ученостью своей щеголяющего, и самого государя Петра Алексеевича, который многие науки в Европе постиг и, хвастал, с самим Ньютоном знался. И посему не так и обидно обманутым быть…

Между тем, видя доброе отношение, воевода в размышления пустился:

— Имея книги сии, югагиры могли бы великие выгоды иметь. Жить богато, каменны хоромы ставить, всякую одежду покупать. А не желают. Яко тыщу лет назад жили, так и ныне живут. Пушной промысел держат, стада оленьи, летом в чумах спят, зимой в избах черных и в шкурах ходят. Давно уж ружья есть, а многие из луков зверя бьют… И еще, ваше высокопревосходительство, следуя устному указу вашему, я сыск произвел, откуда у чувонцев золото берется, Разь по-ихнему… В сих книгах каменных прописано, где и какие полезные руды в земле лежат. И железо, и медь, и олово, и серебро с золотом, и даже камни-самоцветы — все указано.

— Ну и изведал, в которых местах? — вяло поинтересовался светлейший и будто подрубил воеводу.

— Ваше высокопревосходительство!.. Не губите, не изведал.

— Почему же?

— Книг сих читать не умею! Но яко снег стает и обнажатся узорочья, ей-бо, сам в тундры поеду и учиться стану!

— Добро, учись, — ворчливо позволил Меншиков, будучи уверенным, что воевода ничему не научится.

— И в первый черед прочту, на каких речках золотые россыпи имеются.

Когда в Страстную неделю светлейший заболевал, то вкупе с нравом ярым утрачивал и пристрастие ко всяким радостям земным, то бишь к богатству, роскоши и прочим бренным соблазнам, и посему к известию о золоте равнодушным остался.

— Поведай-ка ты мне, — сдерживая стенанья, вымолвил он, — как ты с князьком чувонским управился.

И в тот же миг узрел, что воевода все свои прежние речи изготовил, дабы вовсе уклониться от сего вопроса либо стушевать настолько, чтоб под пытки не угодить.

— Князя югагирского, Осколку, по моему приказу еще прошедшим летом полонили, — однако же бодро сообщил он. — И при нем труба огнеметная оказалась весьма диковинного вида, коей он казаков моих жег. Сей трофей, согласно указу ныне покойного государя Петра Алексеевича, я в Артиллерийский приказ переправил…

— Ты мне, воевода, про трубу не говори, — перебил Меншиков. — Позрел я на нее. Ты мне про Распуту сказывай.

— Ваше высокопревосходительство, я ведь по порядку… Осколку сего мы в сруб посадили и пять месяцев там содержали. И многих сродников, кои высвободить его мыслили, тамо же и переловили. Думали и капитана Головина там спой мать с невестою, да получили указ ваш — Распуту погубить. И стали его зельем, вами присланным, травить, поскольку извести иначе не можно. Яд в питье мешали и ему подавали, и так всю склянку споили, да он даже не захворал. А служилый, что сторожил его и воду в сруб спускал, по неосторожности токмо свою руку лизнул, так через час скончался в муках. Осколка же сиим воспользовался, венцы у сруба расшатал, изломал и утек вкупе с железами. Погоню мы скоро выслали, и несколько ден гнались, но только ножные да ручные кандалы нашли, изломанные.

Воевода паузу сделал, дабы светлейшему дать сказать слово свое, но тот промолчал.

— По приказу моему казачьи разъезды с якутами и прочими туземцами все пути-дороги затворили и еше месяц ждали, — продолжал он с осторожностью, словно к добыче подкрадывался. — И вскорости туг с Енисея весть к нам долетела — невесту его споймали! Вкупе со всем посольством, приданым и прочая! Я невесту у себя в Ленском остроге оставил, дабы самолично заманить Распуту и тут взять надежно. К суженой-то он всяко прибежит! Молву пустил…

— И что же, взял князька?

— Ваше высокопревосходительство, не казните! Проворнее он оказался. На масленицу прибежал. Чрез двухсаженную острожную стену перескочил, дверь в юзилище подломил…

— Что же далее? — поторопил Меншиков, испытывая искреннее удивление.

— Ей-богу, дьявол! Ну ладно, острог, под него сугробы намело. Дверь-то окована была, из плах толстых! С косяками вынес…

— Неужто умыкнул невесту?

— Не только невесту, а много чего из приданого с собой прихватил. И как обратно ушел — не ведомо…

— Мне ведомо, — равнодушно вымолвил светлейший. — Караул хмельной спал.

Воевода потел в парике и, забывшись, утирался пятерней.

— В честь праздника выдано было по малой чарке, — признался. — Как-никак назавтрева — пост великий… Но казаки бдели, истинный бог! Сам посты проверял… Пурга лютовала — не дыхнуть, ночь темная… А близ острога Осколку три нарты поджидали… Наутро след нашли, вниз по Лене ушел.

— Добро провел тебя князек! — будто бы порадовался светлейший. — И время подгадал… Ох, добро! Ну, где же он ныне?

— Послал я сыскных казаков, много ясачного народу допросили. И лазутчики до сей поры по стойбищам рыскают под видом сборшиков ясака… Одни говорят, на Индигирку подался. В тайный схорон… Другие, будто по льду на некий остров ушел, на чертежах не означенный, и там пребывает. Как только море откроется, в тот час коч пошлю, дабы разыскали…

— А где же ныне люди Головина?

— Покуда в Янеком остроге сидят. До вашего особого распоряжения.

Меншиков в тот миг Брюса вспомнил, а это были его офицеры и нижние чины, однако сказал без тени мстительности:

— Разошли их по острогам, пускай лет эдак пять-десять послужат, согласно чинам и званиям. На благо Отечества нашего. Капитана же Ивашку Головина в Петербург отправь водным путем. Да пусть поспешает…

— Средь посольства сего капитана не оказалось, ваше высокопревосходительство, — не сразу и тупо произнес воевода.

— Как так?

— Головина нету, Лефорта и одного нижнего чина, Селивана Булыги.

— И Лефорта нет?.. Куда же они подевались?

— Должно, в тундрах сгинули… Когда казаки в засаду обоз загнали, будто еще видали капитана. Да ведь пурга была, кутерьма началась, свалка. Люди Головина и сам он в нганасанские малицы переодеты, лохматы, бородаты — поди разбери. Сами-то друг друга не признают…

Повинный голос его недоставал ушей, а проходил сквозь нутро, и, должно, оттого казался болезненным.

— Искали? — участливо спросил Меншиков.

— С тщательностью искать возможным не представилось. Пленив посольство, казаки в ту же ночь ушли с поспешностью, ибо каюры за подмогой поехали. Нганасаны весьма воинственны и в союзе с чувонцами могли напасть и отбить. Офицеры посольства разное показывают. Одни будто зрели, яко Головин и нижние чины отпор давали, другие и вовсе не видали. Они напереди ехали. И должно, постреляли их казаки, порубили вкупе с каюрами…

— При нем указ императора Петра Ааексеевича был, — вспомнил светлейший. — Весьма важный… Ежели в руки югагирам попадет — беда…

— Не попадет, ваше высокопревосходительство, — чуть воспрял воевода. — В тундрах по пятам волчьи стаи ходят и всякую падаль подбирают.

— Неужто волки и бумагу пожрут?

— Волки-то токмо до мяса охочи. А за ними песцы и лисицы остатки догрызают. Уж потом приходят мыши и все в труху обращается.

— Мыши, сие добро. Правда, они и во дворцах бедокурят. У меня на столе бумагу погрызли и все перья поели…

— А в тундрах они и вовсе прожорливы! Кости источают в муку.

— Жаль Ивашку Головина…

— Не встал бы супротив, жив бы остался.

— Императрица Екатерина Алексеевна спросит, что я скажу? — беспомощно проговорил светлейший. — А она непеременно спросит…

— Готов наказание понести, ваше высокопревосходительство. Самое суровое! Дабы вашего прощения заслужить!

Меншиков на него поглядел и сам поразился своему благорасположению,

— Куда же тебя далее Лены-то услать? Нет покуда для тебя новых дальних землиц…

— Как откроют — поеду! А можно и в Новый Свет!

— В Новом Свете и без тебя лютости довольно, — добродушно заворчал светлейший. — Хоть бы сего князька Оскола в покое оставил. А то ведь до сих пор преследуешь, козни ему чинишь… Дал бы хоть с молодой женой натешиться, раз выкрасть сумел из-под носа твоего. Робят бы нарожать позволил…

Воевода и вовсе впал в полное замешательство, не зная, что ответить. А светлейший к сему еще добавил:

— След было бы мудрее поступать с ясачными. Люди они хоть и дики, да простодушны, с ними по-отечески надобно обходиться. Ты же их живьем волкам скармливаешь… Лютое сердце у тебя, воевода! Ступай-ка послушником в монастырь, раб Божий. Сказывают, ежели даже самые великие грешники в Страстную неделю к святой обители оборачиваются, то прощены бывают. Весь остаток жизни молись во искупление и не у меня — у Господа прошения вымаливай.

И проси, чтоб душу спас твою изуверскую…

Это отрывок из книги - Невеста для варвара, автор Сергей Алексеев.


На этом всё, читайте книги, с ними интересней жить, канал Веб Рассказ, Юрий Шатохин, Новосибирск.

Предыдущие части в плейлисте Вещий календарь сибирских пророков Колодар

До свидания.

* * *