Эта тема озвучена мной в видео, текст ниже:

Ссылка на видео: https://youtu.be/kOr-cTHkzNM

* * *

Многие знают, что у Украины, в составе Российской Империи, было название Малороссия.

Но мало кто знает, что после окончания 1-й мировой войны, буржуазное правительство Польши переименовало Западную Украину в Малопольшу.

Факт из книги Ярослава Галана - Об этом нельзя забывать.

* * *

Среди нюрнбергских подсудимых наглее всех ведет себя Ганс Франк - бывший гитлеровский генерал-губернатор Польши.

Когда обвинители зачитывают документы, касающиеся гитлеровских концлагерей, он презрительно закусывает губу и раскрывает уголовный роман; когда говорится об истязаниях детей и женщин, он скалит зубы и подпрыгивает на скамье от смеха.

Цинизм или идиотизм? И то и другое.

Как известно, уже через несколько дней после завоевания Польши Гитлер назначил Ганса Франка генерал-губернатором этой страны.

Ганс Франк чувствовал дыхание истории, когда его рука выводила на первой странице первого из будущих тридцати шести томов (эти дневники Ганса Франка были озвучены на Нюрнбергском трибунале, который проходил с 20 ноября 1945 по 1 октября 1946 года):

«Конец прежнему руководству. Подчиняюсь непосредственно фюреру».

Его перо повторяет для истории слова, произнесенные им же, Гансом Франком, в присутствии Геббельса:

«Полякам можно дать лишь такую возможность образования, которая довершала бы их роль рабов немецких господ».

«Ни один поляк не может быть рангом выше рабочего. Ни одному поляку не может быть дана возможность получить высшее образование, а также получить работу в общегосударственном порядке».

А немного спустя, выступая на нацистском собрании в Жешуве, перекрещенном хозяйственным Франком в Рейхсгоф, он заявляет (и тотчас же увековечивает это в дневнике):

«Если бы я пришел к фюреру и сказал ему: мой фюрер, я докладываю, что я опять уничтожил 150 тысяч поляков, то он ответил бы: прекрасно, если это было необходимо».

Управляя таким образом поляками, Франк не забывал и об украинцах… 5 августа 1942 года он констатировал:

«Я должен отметить, что в интересах немецкой политики следует поддерживать напряженные отношения между поляками и украинцами. Те 4 или 5 миллионов украинцев, которые живут здесь, очень важны как противовес полякам. Поэтому я всегда стараюсь поддерживать среди них любым способом политически удовлетворительное настроение, чтобы избежать их объединения с поляками».

Каких это украинцев имел в виду Ганс Франк, мы знаем, как знаем и то, что «политически удовлетворенные» украинские нацисты из подворотни Бандеры и Мельника послушно делали политику Франка, с остервенением вырезая поляков.

Не отставала от них также и польская агентура Ганса Франка, уничтожая, по его заданиям, украинское население Холмщины…

Правда, их дальнейшую судьбу заботливый и благодарный Ганс Франк также обдумал.

12 января 1944 года на совещании-руководителей немецкого сельского хозяйства, которое состоялось в живописном курорте Закопане, генерал-губернатор сказал (и записал):

«Как только мы выиграем войну, тогда, я полагаю, поляков, и украинцев, и все то, что путается вокруг, можно превратить в рубленое мясо».

1946 год.

Ярослав Галан.

Это отрывки из книги - С крестом или с ножом, автор Ярослав Галан. Из главы - Когда убийца смеётся.

Ярослав Галан присутствовал на Нюрнбергском процессе в качестве корреспондента и как очевидец описал в книге то, что там происходило.

* * *

Далее из этой же книги:

Нюрнбергские виселицы сделали свое дело. Солидные ливерпульские петли окончательно уничтожили десять главных разбойников. Одиннадцатого - Германа Геринга - спас от виселицы цианистый калий.

На полях докладной записки адмирала Канариса, в которой речь шла об уничтожении гитлеровцами советских военнопленных, Кейтель в свое время написал: «Тут говорится об уничтожении целого мировоззрения, между тем я одобряю эти меры и покрываю их». Впоследствии, когда за «одобрения и покрывание» преступлений Кейтеля осудили к повешению, этот убийца вспомнил вдруг о «чести мундира» и вместо петли требовал себе «почетной» пули…

Просьбу Кейтеля не удовлетворили: он повис рядом с Риббентропом, Кальтенбруннером, Розенбергом, Франком, Фриком, Штрейхером, Заукелем, Йодлем, Зейсс-Инквартом.

* * *

Автомашина с трудом пробивается сквозь море застывшей мглы, и только мрачные тени сосен вдоль дороги говорят о том, что город остался позади. Асфальт становится ровнее, постепенно исчезают мутные лужи. Один за другим мелькают мимо нас по-праздничному убранные, словно только вчера выстроенные франконские поселки.

В одном из таких поселков машина сворачивает в боковую улицу. Шофер выключает мотор перед зданием редакции немецкой газеты.

Поднимаюсь на второй этаж. В коридоре могильная тишина, словно тут не редакция, а картинная галерея в час, когда нет посетителей. Открываю первую дверь. Молодой человек в роговых очках встает из-за стола и, услышав слово «редактор», ведет меня в другой конец коридора.

Мои ноги тонут в пушистом ковре. Я в кабинете шефа редакции. Худощавый человек с морщинистым, желтым лицом высоко поднимает брови — и в глазах его искра удивления и тень страха. Редактор нерешительно подает мне руку. Увидев советский паспорт, он протягивает ее вторично. Тень в его глазах исчезла. Он предлагает мне сесть.

Я прошу его дать посмотреть несколько последних номеров газеты, так как из-за малого тиража их очень трудно достать в городе.

Редактор торопливо кивает головой.

— Фрейлейн Эдда!..

В дверях соседней комнаты появляется белокурая девушка лет двадцати. На ней темно-синее платье, на груди кокетливо поблескивает миниатюрное золотое распятие. Едва слышными шагами она направляется к шкафу н через минуту кладет на стол нужные мне газеты. Не поднимая головы, девушка уходит в свою комнату.

Пора бы и попрощаться, однако редактор просит меня побыть еще немного. Я благодарен ему за это. Правда, неудобно сказать этому человеку, что меня не так интересует его газета, как ее читатели.

Он рассказывает о долгих годах, проведенных им в Дахау. Говорит больше о других, чем о себе. Потом сразу замолкает и, словно вспомнив о чем-то, подходит к окну. Его подвижные и беспокойные глаза ищут кого-то на улице.

— Вы кого-то ждете? — решаюсь спросить его.

Редактор быстрым шагом возвращается на свое место. На его щеках красные пятна, он явно взволнован. Дрожащей рукой он зажигает спичку, и лицо его прячется на миг в облаке папиросного дыма.

— Нет, я никого не жду. Несколько первых недель ждал, а потом махнул рукой — что я им могу сказать, кроме нескольких туманных фраз о туманной демократии.

— Они…

— Они, как все живые люди, хотят знать, каким будет их завтрашний день, и хотят лепить этот день собственными руками.

— Вы уверены в том, что эти руки не вылепят Гитлера номер два?

Редактор кисло усмехается. Наклонясь над столом, он понижает голос до шепота:

— Они уже лепят его.

Он вытирает платком вспотевший лоб.

— Это только начало.

— В мои руки иногда попадают газеты вашей зоны. Жители Дрездена с утра до ночи восстанавливают свой город, и я знаю своих земляков: через несколько лет Дрезден опять станет Дрезденом. Мне рассказывали о дыме над заводами Восточной Германии. А что вы увидите у нас, кроме деревянных пуговиц да грошовых самоучителей английского языка? Библию? Ее популяризировал покойный Мартин Лютер. С каким эффектом — сами знаете. Сегодня — история повторяется. Фрейлейн Эдда!

Стук машинки стихает, я услышал деловитые шаги секретарши.

— Дайте нам, пожалуйста, синюю папку.

Не прошло и полминуты, как маленькие услужливые руки в кружевных манжетах положили перед нами синюю папку. Я заметил, что она была такого же цвета, как и платье фрейлейн Эдды.

Редактор встал.

— Читайте, я вам не буду мешать.

Я перелистал несколько страниц. Это была коллекция анонимных писем.

Ищу в первом из них хотя бы фиктивную фамилию. Вместо этого нахожу слова: «Проклятье вам, прислужникам американской плутократии. Придет время, и мы еще будем купаться в вашей крови».

Читаю дальше: «Наступит час расплаты с предателями, которые перед лицом жестокого, озверевшего врага (это комплимент по адресу американцев — основателей герсбрукского лагеря, где прячут нацистов и кормят их, как на курорте. — Я. Г.) называют немецкий народ виновником войны. Даст бог, который всегда был с нами, немцами, наступит это время раньше, чем кто-нибудь из вас ожидал».

Это уже немного интереснее. Но это только начало. Теперь что-нибудь про свободу слова:

«Почему сегодня каждый немец, — горько жалуется автор анонимного письма, — не имеет права сказать правду?»

Через несколько строк мы узнаем, о какой «правде» пишет автор письма.

«Почему сегодня никто не имеет права рассказать миру обо всех благодеяниях, которые принесли немецкие солдаты жителям оккупированных областей?»

Все это написано совершенно серьезно и даже с пафосом.

Еще одно письмо, под ним подпись: «Студенты Эрлангенского университета».

«Господин редактор! Вам не нравится наша демонстрация против вашего единомышленника Нимеллера? Ну что ж, продолжайте писать так. Скоро вы убедитесь, что ваши деревья не растут до небес. Вы уже однажды сидели, но вам, видно, придется еще раз сесть, если не перестанете писать возмутительные сказки о концентрационных лагерях, если не перестанете оплевывать наших великих патриотов, которых враги судят теперь, как «военных преступников». Предупреждаем вас!»

А вот передо мной целое послание — девять печатных страниц без интервалов. Автор его, как можно догадаться по стилю, является представителем нынешнего поколения немецких «интеллектуалистов». В самом начале он предупреждает, что с нацистами не имел и не имеет ничего общего. Между тем это нисколько не мешает ему писать такое:

«Нюрнбергский процесс — это затея, подобная рабочим забастовкам до прихода Гитлера к власти. Вы посадили немецкого медведя в клетку. Но этот медведь еще покажет свои когти — и тогда трепещите, враги!»

Из аккуратно сложенных и приколотых заботливыми руками фрейлейн Эдды писем я вынимаю зеленый конверт, который очутился здесь, наверное, на правах гостя для пополнения коллекции. На нем адрес редакции «Люнебурге пост» и штамп города Куксгафен (английская зона оккупации Германии). Автор отважился поставить в начале письма инициалы, желая, наверное, подчеркнуть таким образом свою непричастность к «вервольфу». Он, кажется, довольно искренне озабочен ростом нацистских влияний:

«…Несколько дней тому назад я ехал поездом Лангведеш — Бремен. В вагоне завязалась беседа, в которой скоро приняли участие все пассажиры. Речь шла о снижении продовольственных норм, о безработице, о том, что никто не знает, к чему все клонится. Кто-то из присутствующих заявил, что, если бы Гитлер срубил вдвое больше голов, не было бы этого горя. Он не успел сделать это. Я не выдержал и напомнил людям о миллионах замученных нацистами людей, назвав при этом наши концлагеря позором двадцатого века. Мон слова вызвали среди присутствующих такое возмущение, что я мог ожидать самого худшего. Какой-то прилично одетый господин сказал мне: «Еще одно ваше слово — и мы вышвырнем вас из вагона».

Растерянный автор письма заканчивает его такими словами: «Я не вижу выхода из этого тупика. Все это прежде всего является результатом двусмысленных и лицемерных методов английских властей, которые карают тюрьмой крестьянина за то, что он самовольно продал свинью… в феврале 1945 года, когда нами еще правил Гитлер, а между тем кормят целые дивизии матерых гитлеровцев. Вот почему в английской зоне немцы ругают томми. Этот факт не опровергается тем, что те или иные проститутки ходят сейчас с томми под ручку».

Я поднял голову. Мимо меня прошелестело прорезиненное платье фрейлейн Эдды.

— Грюс готт, — бросила она, закрывая за собою дверь.

— Интересный материал? — любезно спросил меня редактор и, не ожидая ответа, добавил: — У меня есть еще один документ, который в не меньшей мере вас заинтересует…

Он достал из кармана листок бумаги, но, прежде чем показать его мне, подошел к двери и заглянул в коридор.

— Прочитайте.

Это было одно из анонимных писем такого содержания: «Осужденных на бельзенском процессе лучших немецких людей повесили. Но немецкая молодежь отомстит за это. Жаль только, что перед приходом англичан не задушили газом всех этих заключенных. Мы проиграли войиу из-за предателей. Теперь эти преступники ходят по белу свету и пишут в газетах. Но дрожите — вервольф не спит!»

Я был немного удивлен таинственным поведением редактора, потому что это письмо ничем не отличалось от предыдущих.

— Обратите внимание на букву «К». Она слегка наклонена вправо. Еще одна деталь: под восклицательным знаком только пол-точки. А теперь попрошу вас пройти за мной в ту комнату.

Редактор заложил в машинку лист чистой бумаги и выбил на нем букву «К», потом восклицательный знак. Точка под восклицательным знаком была сломана под таким же углом, что и в анонимном письме.

— Теперь вы понимаете, почему мои нервы не всегда в порядке?

Я смотрел на клавиши машинки, по которым несколько минут назад бегали пальчики фрейлейн Эдды.

— Я думаю, что вы сами усложняете дело…

Редактор вытащил из машинки лист и разорвал его на мелкие клочки.

— А кто даст мне гарантию, что вместо нее не придет худшая? Эта хоть старательно выполняет свои обязанности…

…Мы попрощались.

В нескольких километрах от города в моторе что-то подозрительно заурчало. Шофер остановил машину. Возле нас плакучая ива роняла обильные слезы. Я посмотрел вверх: на ее ветвях, покрытых едва заметным в этой проклятой мгле кружевом зелени, я впервые в этом году увидел весну.

И меня с невиданной силой потянуло домой, на родину.

Это были отрывки из книги - С крестом или с ножом, автор Ярослав Галан. Из глав: Свершилось! и В Нюрнберге идет дождь…

* * *

На этом всё - об этом нельзя забывать.

Канал Веб Рассказ, до свидания.

* * *